Неловко писать  рассказы про путешествия, когда половина друзей под одной бомбежкой, половина под другой, но я продолжу, простите мне эту неуместность: даже в этой истории через сумрак второй мировой прорывается надежда. Пусть она появится и у нас.


Итак. Путник, приехав в Бад Сааров, чтобы посмотреть дома в бывшей колонии художников между Сааровом и Писковом, не бежит осматривать псевдоизбу Максима Горького (проведшего тут лето 22/23 гг.), он идет конкретно к домам на  Moorstraße, 10. И замечает табличку: «дорожка Шмелинга» с боксерской перчаткой проложена по всему Саарову.

Макс Шмелинг был чемпионом мира по боксу в супертяжелом весе — единственный такой за все время в Германии. Был он фигурой и одиозной, и культовой. Высокий, метр девяносто, и такой, в общем супертяжелый, он наверняка производил огромное впечатление и был очень популярен — с него, например, Йозеф Торак лепил знаменитую статую боксера, которая украшала стадион перед Олимпиадой-36.  Атлеты и копьеметатели, вся эта нацистская символика. 

Когда  говорят, что дети стали нынче уже совсем не те — мол, и невоспитанные они, и неумные, и ничем не интересуются, я могу  на все эти претензии содержательно и основательно ответить — я знаю Зосика, и он совсем не таков.
Иосиф, так его полное имя, обещает стать одним из самых лучших людей, которых я знаю, он любопытен и любознателен (в отличие от голованов:),  исключительно хорошо воспитан и образован. Он никогда не раздражается и не капризничает, но способен спокойно сообщить, что вот это, например, он делать не будет, потому-то и потому-то, но готов рассмотреть альтернативы.

Он многому учится, он спрашивает интересные вопросы, он не ноет и не жалуется. И сам отлично рассказывает! У него и его сестры нет мобильных телефонов, но зато книги, уроки фортепьяно, футбол, русская школа по субботам.  Зосик прекрасно говорит по-русски (и это совсем не потому, что у него русскоязычные родители!).
Его мама учила русский много лет, выучила и решила, что такие знание и труд не должны пропадать. Ее муж,  мой бывший коллега Алекс, переехал в США, когда ему было три, и я затруднюсь сказать, какой у него родной — русский или английский. По-русски он говорит с сильным акцентом, думает безусловно по-английски.
Ребята решили, что русский будет детям подарком, и дома говорили с детьми по-русски, и только по-русски до четырех лет, и сейчас продолжают. До четырех лет и Зосик, и Люся говорили по-русски без акцента,  сейчас он  появился. У них свободный русский: им не нужно задумываться, чтобы что-то сказать или спросить.
Настала вам пора посмотреть на Зосика. Вот он.

Утро встретило холодным дождем, сильным ветром, до крайности довольным Зосиком, невыспавшимися всеми — и самое неприятное, острой болью в колене.

Пока мы пытались вызволить продукты из медвежьего сундука, я, как дипломат, могущий дать пару уроков Макиавелли, провела несколько кулуарных переговоров.

– Вторую такую ночь я не переживу, — прошептала Варя.
– Малыш, но мы не можем уйти из похода никуда не поднявшись? Надо подняться и повыше и посмотреть, как там, — сказала я. Варя была за.

– Мы можем закончить поход прямо сейчас, — шепнула мне Джой.
– Давай будем стоять только в кемпграундах? Тогда не будет страшно, рядом будут люди: и спать будет норм. Пройдем еще и посмотрим, что и как. и потом, надо же подняться!
Джой согласилась.

Но что ответить колену, было непонятно: ночью, даже вне нагрузки, оно вдруг болело острой болью, и даже с хорошим коленным фиксатором вдруг прихватывало. При переходе речек (с камня на камень с рюкзаком) я уже поняла, что полагаться могу только на левую ногу, да и при высоких каменных ступенях вес меня + рюкзака выдерживала только левая. К врачу! Сказала коленка. Не паникуй, — ответила я. — Подниматься легко, вот спускаться… Коленка испуганно притихла.

Ну и конечно, оставалась погода. Мы, честно говоря, не подготовились к такому квипрокво — поход со снегом нам было не потянуть: одежда и спальники не те, мало теплой одежды.

Мы ночевали примерно на 750 м, и я решила, что на 800-900-1000 мы сможем получше понять, что нам готовит мир, погода, и главное — это уже я сама себе прошептала — чувствует ли себя удовлетворенным Зосик, потому что, видит Бог, мне было так стыдно сорвать планы ребенка, что и больную коленку можно было потерпеть.

Маркировка после приюта Bald Gate пошла отличная, и примерно на 700 метрах все вчерашние “речки” превратились в ручьи-переплюйки, которые можно просто перешагнуть. Склоны были крутые, каменные лестницы, почти не было земли, а где была — были лужи с болотом. Буки кончились примерно на 700 метрах, начался хвойно-лиственный лес, и после 820 остались елки и тсуги, местами что-то вроде граба.

Мы прошли (судя по карте) две вершины, но никаких “постою на вершине” не случилось — ни видов, ни обзора, просто лес поплоше, болото, там где поровнее, да ветер похлеще. Наверху было очень холодно, по ощущению, -1; и нам надо было выше, и еще два дня идти примерно не по 800, а по 1000 +-. Навстречу нам шли два нормальных мужика и посмотрев на нас: ребенок, девица, две тетечки, сообщили, что наверху снег, и соваться туда не стоит. На Cтаром Объедке ок. 18 см, и еще идет, и по их прогнозу будет идти еще день. На небе не было голубого просвета, и представив, что спускаться с ногой придется по ледяной корке под ледяным дождем, я созвала совещание.

— Дорогие все, — сказала я, — Месснер говорил, что истинное мужество не в том, чтобы дойти до верха, а в том, чтобы повернуть обратно. Давайте сделаем это из-за меня. Нога болит все больше и я боюсь, что совсем обезножею, - и посмотрела на Зосика. Он не упал в обморок от разочарования.

— Поедем в кэмпинг и оттуда походим однодневные хайки? — потому что идти в снег с непонятной ногой и без теплой одежды вообще не дело.
— Но тут так классно, — сказал Зосик. — Мне так нравится. Спать в палатке. Готовить на горелке.

— Поедем в кэмпинг, — сказала Джой. — тут есть прямо у Аппалачиан Трейл, у перевала. Будем спать в палатке и готовить на горелке, но не будем удаляться от цивилизации, Ладина нога и холод не оставляют выхода.

Дальше мы почти четыре часа спускались вниз. Ноге было неважно, и потому ни одного снимка этого дня у меня нет. Мысли были: ну все, конец, проклятые горные лыжи и давнее падение, я больше никогда не смогу бегать, это бурсит, это артрит. колено было горячее и распухшее.
Я думала назвать эту главу “Последний поклон москательщика”, но Варя говорит, что ногу вылечат, и я еще смогу. Пожелайте мне этого — бега и походов, пока я жду назначенного термина у ортопеда.

Список животных, обитающих в Мэне, широк и разнообразен. Вполне возможно, что мы недооцениваем разум животных, — и они умеют читать и неплохо соображают: почему бы им тоже не  навестить Vacation Land — а то и не поселиться в нем? Не будем исключать и возможность того, что людишки с телефонами им страсть как надоели, как и вышки-сетевые трансляторы, а заодно и присутствующее в ноосфере колыхание сигналов мобильной, телевизионной и иных сетей: в штате же Мэн связи нет! Людей с телефонами нет! Городов нет (ну ладно, Портленд есть, но он не в лесах, а на побережьи). Звери, идите и владейте этою землей!

Брошюра, которая просвещала нас относительно зверей в Мэне (из которых мы предварительно знали только о мэйнкунах — породе котов, выведенных в штате Мэн — породе котов настолько впечатляющей и громадной, что сразу становится понятно, что если в Мэне коты таковы, то каковы же там медведи!), сообщала такое:
«В самом сердце Mahoosucs рядом с государственным парком Графтон Нотч, заповедник Grafton Forest Wilderness Preserve является вечно диким убежищем вдоль Аппалачской тропы штата Мэн».

Кроме колена, проблемы понятной и явной, была еще фига в кармане от погоды. Еще в НЙ многоуважаемый Р. сообщил нам, что в Мэне выпал снег. Метеостанции, однако, обещали, что в Графтон Нотч, графство Оксфорд, без осадков, днем 12-18, ночью 6-7, облачно. Что метеорологи лгут, причем не пессимистично, что человек готов с радостью извинить (обещали грозу, а вышло солнышко, куда как классно), а оптимистично (+20, без осадков, — а на деле льет мокрый и холодный дождь), что лично я нахожу особенно гнусным — становилось все более очевидным.
Пока ехали в машине и верили прогнозу, наивные, вокруг поливало сплошным ливнем. Ладно, люди, думала я, вот въедем в Мэн, и никаких осадков. Но дождь не перестал и в Мэне, вопреки всем прогнозам. Не перестал и после 14. И после 15. И после 16, когда под дождем мы припарковались на стоянке Графтон Лупа. Там было на тот момент 5 машин, и одна срочно собиралась и уезжала.
Но мы не сдались: собрали рюкзаки, надели куртки и накидки на рюкзаки и пустились в путь. Зосик был в восторге. Несмотря на дождь и холод.

Некстати я рассказала в машине о нашем путешествии в начале мая в Румынию: мы были там дважды и дважды хайкали по Карпатам — по колено в снегу, и посреди бурной метели. Почему мы подумали, что в конце мая в Карелии (см. штат Мэн с поправкой на американские реалии) будет иначе? Один приятель однажды в конце мая решился сплавать по Шуе, и плыл в снегу и каждое утро очищал палатку от выпавшего снега.
— Хватит ли у нас теплых вещей? — спросила Джой и добавила, — в солнечном Мэне?

Тут мы вошли в лес.
Этот трек, — сообщала табличка — поддерживается волонтерами. Медвежья канистра обязательна. Сеть не ловит. Маркеры на бумажной карте — синие. С тропы не сходить. До ближайшего приюта — 2 мили. До вершины — 3. До кэмпграунда — 6. Мили, как вы отлично помните, — не километры.

Участок Аппалачской тропы (которая проходит тут совсем рядом и кусочек Графтон луп трека идется по ней) в штате Мэн — один из самых сложных на всем трехтысячекилометровом пути. Почему? Высоты тут не большие — горы примерно в районе 1200-1500, но именно в районе Графтон Нотч есть разлом, и приходится в течение дня круто спускаться и круто подниматься. Тропа то бугрится корнями (лес тут и вправду интересный, буки, тсуги, ели), то вспучивается каменными ступенями и на протяжении первого часа упрямо карабкается наверх по одному из так называемых распадков.
Боже мой, сколько раз мы ходили вдоль подобных распадков в крымских горах в предыдущие двадцать лет! Подобных, да не таких. А каких? Скоро расскажу.

Бросайте все и немедленно смотрите (а в жж больше вимео не встраивается, так что по ссылке

Все-таки Берлин город непростой: это коробочка, внутри которой еще коробочка, а поддеть ногтем — и третья найдется. Только привыкнешь к городу, у которого несколько центров, так откроется другой секрет, например: многоэтажный район, потом внезапно лес, озеро, лисицы с зайцами, фонтан, замок, и потом хрущевки с налетом элегантности, что значит – жилье для всех, но по возможности удобное, красивое, недорогое. Эва!

А теперь это все умножьте на два, потому что в эту игру напоказ играли и западные немцы, и восточные. Посмотрите, как мы красиво живем — говорили восточные и строили Карл-Маркс аллею, такой Ленинский проспект в районе памятника Гагарину, близкий и знакомый каждому москвичу. Ну погодите, отвечали западные немцы. Устраивали международные выставки, звали весь  архитектурный цвет мира и говорили — стройте пожалуйста, потому что у нас все разрушено, вот место в центре города, вы уж постройте, чтобы лучше, чем у этих!

Так получился Ханзафиртель — район архитектурных шедевров. Тут и Гропиус, и Ле Корбюзье, и Нимайер, и Аалто, и еще с дюжину не столь именитых, но прекрасных, построивших и 12-этажки, и обаятельные одноэтажки. Я давно туде собиралась, но вот наконец доехала, и это, поверьте, прекрасно.

Находится Ханзафиртель (ганзейский квартал) между станциями С-бана (наружного метро) Белльвью и Тиргартен. Тут тишь и красота, много зелени, на берегах Ландсверканала пришвартованы многие баржи и плавучие дома. 

Клип на песню  Макса Раабе про велосипеды (режиссер Alexander Gellner, 2018)  удачно рифмуется с некоторой дискуссией у некоторых френдов; и заметьте, ни одного автомобиля или велодорожки!